Буру

Боинг 747-200 авиакомпании «Delta Airlines» рейсом Нью-Йорк – Москва набрал высоту и плавно лег на курс. Тимур посмотрел в иллюминатор. Светило яркое солнце над великолепным, чистым до самого горизонта простором. Внизу плотным занавесом расстилались белые облака, закрывая от него страну, которую он покидал, оставляя здесь часть своей души.

Как только в Нью-Йорке в аэропорту Кеннеди Тимура посадили в самолет, сердце нещадно защемило, слезы подкатили к глазам и он тихо зарыдал, сотрясаясь всем своим телом. Горечь, накопившаяся в его душе от чувства бессилия противостоять несправедливости, выплеснулась наружу.

Нет, он не был раздавлен, но его вера в ценности западной культуры была окончательно подорвана.

Лайнер быстро набрал высоту, сосед - рослый американец африканского происхождения, лет пятидесяти, невольно наблюдавший эту картину, отложил газету и что-то произнес на английском, затем потянулся к кнопке сигнала, чтобы вызвать стюардессу. Тимур, злобным взглядом, сквозь льющиеся слезы посмотрел на него и махнул рукой, давая понять, что он не нуждается в помощи. Американец кивнул головой и, уткнулся в свою газету. Стюардесса, разносившая воду и напитки, все же появилась через несколько минут и на ломанном русском спросила Тимура:

- Возможно, я могу вам помочь?, и протянула ему стаканчик с водой. Руки не слушались, однако Тимур заставил себя справиться с дрожью, медленно выпил воду и отвернулся к иллюминатору, надолго уйдя в себя.

Стюардесса поняла, что лучше его не беспокоить; она раздала желающим утолить жажду напитки и скрылась за перегородкой отсека.

«В чем причина моих бед», - думал Тимур, - «почему тысячи людей, таких как я, становятся изгоями? Потому что при всем своем старании не могут переступить через какие-то духовные ценности. Наверное, с таким багажом трудно вписаться в систему, управляемую капиталом. А что кроме страстей по деньгам может являться пропуском в этот мир материального господства? Мир, в котором не требуется безупречное отношение к своему запредельному будущему? Наверное, неразборчивая безнравственность, специально пропагандируемая ради материального обогащения. Жизнь потребителя, платой за которую является душевная пустота. Почему тот, кто не приемлет этих правил, обречен? Почему, чтобы существовать в западном или евразийском пространстве, надо приспосабливаться под особую мораль? Почему нельзя жить без насилия со стороны властей, почему, в конце концов, любой человек, если он не нарушает право другого, не может жить по совести? Да потому, что совесть не приносит прибыли «сильным» мира сего»,- заключил он и погрузился в воспоминания.

Его угнетенное сознание металось в поисках светлого счастливого пространства, которое могло бы успокоить, отвлечь от эмоционального напряжения.

Он закрыл глаза, но упрямое прошлое сводило с ума, заставляло вновь и вновь переживать то, что не поддавалось забвению. Он стал мерзнуть как тем туманным ноябрьским утром 1992 года, когда во двор Назрановского горкома партии стали свозить трупы убитых женщин и детей, стариков и молодых – жертв «осетино-ингушского конфликта», а вернее, спланированной расправы осетинских боевиков над ингушским населением.

Среди мертвых много было молодых женщин. Их абсолютно голые, почерневшие от побоев тела были изуродованы, истерзаны. «Эти звери могут воевать против женщин», - с болью в сердце думал тогда Тимур, вглядываясь в каждое лицо в поисках знакомых черт.

Ночью он почти не спал, у него впервые в жизни сильно болело сердце, много курил. Мрачные мысли одна за другой сменяли друг друга, в его сознании медленно проплывали изуродованные безжизненные лица людей, он мучительно думал: «Почему они убивают всех подряд - детей, стариков? Разве те добрые соседи, с которыми эти жертвы жили рядом, дружили, могли так быстро преобразиться в палачей? Почему они с такой жестокостью убивают женщин? Может эти палачи боятся женской мести за повальное насилие? А может это вызов, брошенный нам - мужчинам, вызов, брошенный всему человечеству?».

Что же делать? Бежать на баррикады ради мести, или ждать справедливости, которая вечно запаздывает, особенно к тем, кто обречен самой властью под заклание.

Нет, лучше подождать, власть должна, в конце концов, разобраться во всем и наказать виновников насилия, массовых злодеяний. Ведь сейчас не сталинские времена.

Тимур знал, что ему никогда не забыть увиденного ужаса, эти дни изменили его.

С начала военного конфликта он каждый день приходил сюда, на площадь перед бывшим Назрановским райкомом партии. Сюда прибывали беженцы, успевшие избежать смертной участи. Было страшно смотреть в их опустошенные усталые глаза. Он ничего не знал о судьбе отца, который жил в пригороде города Орджоникидзе, и всячески пытался найти соседей или хотя бы тех людей, кто мог видеть его в эти дни.

Сам Тимур пару лет назад переехал жить в город Грозный. С начала перестройки отношение властей к ингушам в Северной Осетии резко поменялось в худшую сторону. По агрессивным выпадам властей было видно, что готовится акция по выдворению ингушского населения за пределы республики, но никто не верил, что даже в самых крайних случаях Москва может допустить до геноцида, до крови, до издевательства над мирным населением. Особенно сильно в этой военной истерии старались средства массовой информации, мобилизованные для провокации конфликта. Именно в этот период Тимура сократили с работы. Полгода он искал другую, однако его поиски не увенчались успехом. Родственники жены предложили работу в Грозном, но ему не хотелось уезжать из родного дома, да и отец выглядел одиноко после смерти матери, которую семья потеряла год назад. Однако отец в категорической форме потребовал его переезда. Но потом смягчился, обнял сына и сказал: «У тебя двое детей и молодая жена, счастливая семья, которую ты должен прокормить, воспитать, вырастить, а ко мне будете приезжать по выходным. Когда все успокоится, даст Аллах, опять заживем вместе. Я еще хочу сплясать на свадьбе своих внуков».

И вот теперь Тимур каждый день приходил сюда на площадь, чтобы хоть что-то узнать об отце. Уже в сумерках он уходил ночевать к родственникам, утром возвращался обратно на площадь. Родня его не оставляла одного, рядом всегда был кто-то из близких. Иногда Тимур тешил себя надеждой: «Может отца спрятали знакомые или соседи, ведь у него много друзей, они, наверное, помогли ему укрыться от убийц», и такие мысли ободряли его дух.

Каждый день на площади начинался одинаково. Здесь тысячи людей искали родственников среди живых – прибывающих беженцев и среди мертвых тел, которых привозили на грузовиках.

Редкое осеннее солнце пригревало замерзшую за холодную ночь землю, день был ясным. Тимур, спрятавшись в стороне от толпы людей на площади, стоял и курил, думал об отце, мысленно общался с ним.

Он вспомнил, как они часто с отцом беседовали о войне и мире, о прошлом и будущем. Отец иногда рассказывал о фронтовой жизни, о боевых товарищах, об искренней дружбе между бойцами артиллерийской батареи, в составе которой он воевал против немцев во время Великой Отечественной войны. Отец был убежден, что мировые войны ведутся ради чужого обогащения, а народы и территории в этой большой игре капитала, являются лишь разменным средством.

Массовые репрессии и выселение народов 1944 года отец считал ошибкой советской власти, которая на многие годы откинула назад интеграцию народов страны.

«Ведь, если бы нас, например, тогда не выслали, не было бы основания для противостояния между ингушами и осетинами, не было бы проблемы Пригородного района», - говорил он.

Отец считал, что все беды современной жизни пришли от ущерба духовности людей. «В древности наши предки верили в Бога и не нарушали заповедей, поэтому были сплочены и сильны. Чем тверже вера во Всевышнего, тем сильнее дух человека, а значит и сам человек.

Человек без твердой веры в Бога, духовной опоры сам становится вещью. Забывая о святых обязанностях, он обрекает себя на несчастья», - говорил он.

Тимур помнил, как отец радовался, когда был принят закон «О реабилитации репрессированных народов». У людей появилась надежда на справедливое решение затянувшихся почти на полвека территориальных проблем. «Сегодня эту надежду расстреливают из автоматов и кромсают штыками. А ведь война развязана для того, чтобы не выполнить принятый закон, их больше устраивает наша смерть, чем добрососедские отношения», - подумал Тимур. Он уже совсем разомлел от своих мыслей, когда его окликнул двоюродный брат Мусса, пришедший вместе с ним в это утро на площадь. Он как-то неуклюже повернулся к брату, поискал куда выкинуть сигарету, но, не найдя подходящего места, затушил её и сунул себе в карман куртки. Брат подошел к нему вплотную, взглянул в глаза, положил правую руку на плечо и почти шепотом сказал:

«Мы все смертны, отца у тебя больше нет, пусть Аллах помилует его душу»! Затем он крепко взял Тимура за локоть и повел во двор бывшего горкома, где снимали с грузовика очередную партию убитых людей.

Мертвое лицо отца хранило полное спокойствие, казалось, что он просто спит, и только кровь, застывшая на седых волосах, на небритом лице, изорванной рубахе, следы на шее, указывали на его насильственную смерть.

Тимура вдруг подкосило, он чуть не рухнул на землю, брат во время поддержал его. Он весь дрожал, душа его разрывалась от гнева и ненависти к палачам, которые, укрывшись за армией могущественного государства, убивали беззащитных людей. Тимур опустился рядом на промерзлую землю, крепко сжал руку отца и прикоснулся к ней лбом. Темнело, первый ноябрьский снежок падал на землю, родственники забирали опознанные тела, истошный плач уносился к далеким небесам.

Рядом с военного грузовика, еле передвигая ноги, сходила группа женщин, вызволенная из осетинского плена. Они подошли к Тимуру.

«Ты сын Османа»? – спросила одна из них. Тимур кивнул головой. - «Он нам рассказывал о тебе, ведь мы с твоим отцом все это время вместе находились в осетинском плену в лагере Майромадаг. Твой отец как мог поддерживал наш дух, нашу надежду. Осман был настоящим мужчиной, он кинулся на защиту женщин, над которыми палачи издевались, тогда его избили до полусмерти, а затем и совсем убили, чтобы таких как он, способных на сопротивление, не выпускать на волю. Пусть над его душой вечно пребывает милосердие Аллаха! Светлой памяти ему. Пусть наши мучения станут вечной мукой для тех, кто устроил эту бойню». Женщины хором заголосили, родственники, сопровождающие их, выражали соболезнования Тимуру.

Тимур сидел рядом с отцом, крепко сжимая его руку. «Отец, отец, - думал он, - страна, за которую ты воевал с фашисткой армией, отправила тебя в ссылку на муки в холодные степи Казахстана вслед за семьей и всем народом. А потомки тех, кого ты и такие как ты - солдаты Великой Отечественной, спасли от оккупации ценою мужества и крови, зверски убили тебя. Я знаю, отец, что ты до конца жизни сохранил великую способность защищать слабых, за что и погиб от рук палачей. Погиб как верный солдат, до конца исполнивший свой долг перед народом. Но мне слишком тяжко без тебя».

Было поздно, двоюродный брат заставил, наконец, подняться Тимура с земли. Они вместе положили тело отца в машину и отправились домой.

Османа похоронили вместе с такими же как он жертвами политической провокации, на кладбище близ Назрани, далеко от родных склепов, где покоятся предки. На его родной земле господствовал враг, всеми силами стремящийся стереть память о прошлом, память о народе, веками существовавшем на этой святой земле.

В марте Тимур договорился с военными и на БТРе поехал к родному дому. От дома почти ничего не осталось, ни строений, ни даже заборов, торчал только голый обгоревший фундамент, как, впрочем, и от всех строений, принадлежавшим другим изгнанникам. Он знал, как было тяжело людям заново обустраиваться после казахстанской ссылки здесь, на родине, где их приняли с большой неохотой. Десятилетиями строили для себя жилища. Дом для семьи становился самоцелью. Почти все денежные средства, заработанные тяжким трудом, вкладывались в строительство. Порой на него не хватало жизни одного поколения.

А ведь строительство жилища, его благоустройство – пожизненная кабала, генетическое наследие, основная черта национального характера. Ингуши всю жизнь строят, благоустраивают, затем все начинается сначала ради нового поколения, новой надежды на лучшую жизнь.

Все, что с таким тяжким трудом сделано, разрушают, разграбляют.

«И не в первый раз, - подумал Тимур – в 1944 году было то же самое».

«Безумно рушили все то, ради чего живет человек, рушили то, на что он опирался, что давало ему силы для преодоления жизненного пути», - думал Тимур.

Через несколько месяцев Тимур отправился в Москву, к старому приятелю отца, занимавшему высокий пост в военном ведомстве, но тот находился на излечении и к нему никого не пускали. С ним согласился встретиться его сын в сквере на Тверской.

На следующий день Тимур раньше назначенного времени приехал на встречу. На Тверской, как всегда, было многолюдно, невдалеке высился памятник А.С. Пушкину, Тимур мысленно поздоровался с ним. Затем долго стоял, наблюдал за жизнью оживленной улицы и совсем не заметил, как вдруг у него под боком выросла высокая сухощавая фигура офицера в форме морского полковника. Офицер сходу обратился к Тимуру:

«Давай-ка, уважаемый, прогуляемся». Они пошли рядом и Тимур начал рассказывать ему о трагических событиях, но полковник жестом остановил его, смерил холодным взглядом и сказал:

«Дам тебе хороший совет, как сыну друга моего отца. Забирай семью и уезжай подальше от Кавказа». Тимур невольно улыбнулся:

«Куда же я поеду, мне некуда ехать», – сказал он.

«Если некуда в России, то лучше за границу, пока еще есть время», – кратко заключил полковник, затем развернулся на девяносто градусов и, не сказав ни слова, удалился прочь. Тимур долго бродил по широкому московскому проспекту, он, наконец, понял, что у него отняли надежду на справедливость, надежду, которая заставляла верить в лучшее будущее здесь, на своей земле, и от этого было горько и обидно. Страна, которую он любил, вдруг отвергла его незаслуженно и жестоко.

Небо затянуло тучами, накрапывал мелкий дождь. Тимур посмотрел на бронзового Пушкина, взиравшего со своего пьедестала на маленьких, снующих по широким улицам людей, абсолютно равнодушных к горю друг друга. «Разве ты сам, великий поэт, да и те, кто шел по твоим стопам, твои последователи, высокой лирой пробуждавшие сердца, не стали жертвами постыдного, алчного равнодушия толпы? Только после смерти ты достиг заслуженного пьедестала. Разве это справедливо? Теперь ты, отдалившись от живых, от унижения и презрения, можешь следовать своим словам: «Хвалу и клевету приемли равнодушно и не оспаривай глупца». Прощай поэт!» Он повернулся и медленно побрел в сторону станции метрополитена, когда, словно ответным эхом к его монологу, обращенному к поэту, в памяти возникли давно забытые строки из стихотворения Пушкина «Подражание Корану»:

Мужайся ж, презирай обман,

Стезею правды бодро следуй,

Люби сирот, и мой Коран

Дрожащей твари проповедуй.

Тимур улыбнулся. «А ведь как просто и правильно. Только где найти силы, чтобы не сбиться с правильного пути».

Он долго бродил по мокрой мостовой, не замечая студеной сырости и усталости. Его душевная опустошенность, казалось, достигла своего предела, когда он увидел ребенка, мирно посапывающего в детской коляске, поравнявшейся с ним женщины. Тимур вдруг вспомнил своих детей, жену, и подумал: «Наверное, это и есть то, ради чего стоит жить, преодолевая боль и ужасы существования».

Он в тот же день взял билет на самолет и вылетел в Грозный к семье, к светлой цели, оставив иллюзии в прошлом. Уже в самолете он вспомнил слова отца: «Имей мужество оставаться человеком, не сгибаясь под неизбежными ударами судьбы, и всегда надейся только на милость Всевышнего».

ГРОЗНЫЙ

Семья арендовала небольшой домик недалеко от центра Грозного. Школа была рядом и двое мальчиков утром вместе отправлялись на занятия. Тимур работал электриком, а жена преподавала английский язык в школе и немного подрабатывала репетиторством, благо, желающих научиться говорить по-английски было достаточно.

Постепенно семья приобрела необходимую мебель, бытовую технику, телевизор, все эти вещи стоили здесь недорого. Казалось, жизнь потихонечку налаживается, вот только напряженная обстановка, порожденная противостоянием режима Дудаева и федеральной властью, вызывала отчаянную тревогу.

Стояла нетипичная для южных широт снежная, холодная зима 1994 года, заканчивался декабрь. Несмотря на тревожную обстановку, все готовились к встрече Нового года, когда начался обстрел города Грозного. С окраин города слышалась непривычная для слуха артиллерийская канонада, свист и гром разрывающихся мин. Ночью пламя от пожаров освещало горизонт. Война подбиралась все ближе и ближе, уже совсем рядом горели дома, от мин и снарядов рушились постройки, погребая под развалинами всех тех, кто не успел скрыться от беды. Из Грозного и других районов Чечни хлынул поток беженцев, в основном в сторону Ингушетии.

Тимуру удалось пристроить жену и детей на один из автобусов колонны, прибывшей специально из Назрани, для того чтобы вывести беженцев из зоны конфликта. С трудом впихнув жену и детей в переполненный автобус, Тимур не посмел втиснуться с семьей, он подхватил оттесненную толпой расплакавшуюся старушку и насильно втолкнул её в набитый до отказа автобус, двери транспорта тут же с шипением закрылись. Тимур улыбнулся и помахал рукой детям на прощание.

Колонна автобусов медленно двинулась вперед, а толпа собравшихся на площади для эвакуации людей, казалось, так и не уменьшилась. А будет ли еще одна колонна завтра и вообще, настанет ли для этих людей завтрашний день, никто не мог с уверенностью сказать.

В первую очередь по «зеленому коридору» отправляли немощных стариков, детей и женщин, а здоровым мужчинам оставалось только дожидаться, если повезет, следующей колонны, полагаясь на милость судьбы.

Самостоятельно из города выбираться было опасно, могли расстрелять просто по подозрению.

Началась решающая стадия военных действий, колонны больше в город не пускали, обстрелы участились. Пришла еще одна беда войны – мародерство.

Оставшиеся в огненном плену люди собирались соседскими группами, делились новостями, хлебом, керосином и другими потребляемыми вещами. При свисте мин вместе спускались в один из приспособленных под убежище подвалов. Затем, в водворившейся тишине расходились по дворам, к той заветной недвижимости, которой становилось все меньше и меньше как, впрочем, и самих людей.

Дом Тимура был полностью разрушен прямым попаданием снаряда. Благо, он находился в соседском убежище. Бывший сарайчик он приспособил под место ночевки, поставив самодельную печку-буржуйку, которую ему одолжил сосед.

Тимур сильно скучал по детям и жене. Искал возможность выбраться из этого ада. Информационная блокада была, пожалуй, для души куда разрушительнее, чем ночные обстрелы, к которым постепенно можно было привыкнуть.

Тимур почти проснулся, когда словно во сне услышал истошный вопль, затем крики и две короткие автоматные очереди. Он быстро вскочил и выбежал из своего сарайчика во двор. Светило солнце, стояло чудесное морозное утро. Через зияющее отверстие в своем кирпичном заборе он увидел людей, в военном обмундировании, которые хозяйничали во дворе деда Абаса, единственно уцелевшего дома напротив. Обе створки ворот были вдавлены и болтались, готовые вот-вот отвалиться. «Вчера, вроде, и дед, и бабка были дома, а где они сейчас, почему их не видно? Мародеры!», - мелькнула мысль Тимура, и он решительно направился на помощь соседу. В десяти метрах от дома, пуская едкий сивушный дым из выхлопной трубы, стоял БТР. Тимур почти дошел до конца противоположной улицы, когда увидел два безжизненных тела, старика и старухи, лежащих рядом с лестничной площадкой у входа в дом. Он понял все, но не останавливаясь, продолжал идти вперед, когда его что-то сильно ударило, все тело сковало дикой болью, затем он услышал автоматную очередь. Краем глаза он заметил, как из стоящего невдалеке БТРа по нему стреляет усатый боец. Тимур хотел схватиться за оказавшийся рядом фонарный столб, но его руки отнялись, из рук сочилась кровь, струйкой стекая по одежде на белый снег. Что-то тяжелое давило Тимура к земле, он изо всех сил сопротивлялся, но обессилев под грузом надвигающегося черного мрака, захватившего его сознание, медленно повалился на снег, угодив лицом в лужицу собственной крови. Со двора дома к нему подбежали двое военных, перевернули лицом к небу, обыскали карманы. Затем, ткнув в окровавленное лицо Тимура дулом автомата и посмотрев еще раз на окровавленное тело и остывающий взгляд, один из них крикнул в сторону БТРа: «Этот тоже готов». И вдруг все громко рассмеялись. Последнее, что успело уловить угасающее сознание Тимура - был смех «героев» кровавой драмы. Но он еще успел подумать: «Действительно смешно. Как легко убить человека, и как просто загубить свою душу».

Тимур очнулся от резкого запаха эфира, его трясло от холода. Внимательные черные глаза смотрели на Тимура из-под докторского колпака: «Очнулся, и славу Аллаху, - произнес небритый доктор, – ты потерял много крови и мог вообще не проснуться». Затем он дал какие-то поручения медсестре – пожилой, усталой женщине, стоявшей рядом с ним, и удалился осматривать других раненых. Тимур стал осматриваться.

Сквозь окно в комнату заглядывало ясное зимнее солнце. Полы комнаты были уложены матрасами, на которых лежали израненные люди. Между ложами оставались небольшие проходы.

«Что со мной?» - спросил Тимур у женщины.

«Тебя подобрали и привезли сюда из Грозного два дня назад. У тебя прострелены обе руки. Если точнее, левый локоть и правое предплечье, да к тому же ты потерял много крови, надо найти способ переправить тебя за линию фронта. Здесь для серьезного лечения просто нет условий. Другие твои раны касательные и незначительные. Сюда в неделю раз пропускают врачей из международной организации, они привозят медикаменты, надо договориться с ними о твоей эвакуации», – сказала женщина. Ему принесли еду, но есть не хотелось. Зара (так звали медсестру), заставила проглотить его несколько ложек супа, затем он выпил пол стакана теплой воды. Обе руки сильно болели, но шевелить пальцами он мог. За неделю Тимур научился самостоятельно вставать и сам ходил на перевязку. Раны пухли, плохо заживали и врачи госпиталя не скрывали своего опасения за здоровье молодого человека. Тимур стоял и смотрел в окно, когда увидел въезжающий в ворота госпиталя белый джип, он сразу понял, что это и есть та робкая надежда на спасение. Он вдруг разволновался, сердце сильно застучало. Тимур сделал глубокий вдох, посчитал до двадцати и, немного обуздав волнение, двинулся к ординаторской, чтобы, заручившись поддержкой медсестры Зары, договориться с представителем миссии о переезде в Назрань. В ординаторской Зары не было и Тимур вышел во двор. Из джипа выгружали картонные ящики с медикаментами, рядом стояла Зара и о чем-то беседовала с довольно симпатичной женщиной неопределенного возраста, одетой в зимнюю болониевую куртку, синие джинсы, заправленные в высокие сапоги, голову прикрывала простая спортивная шапочка, из-под которой были видны ровные светлые волосы. Тимур сразу понял, что это и есть представитель международной медицинской организации. Он подошел к женщинам, Зара сразу представила его иностранке, которая внимательно посмотрела на Тимура.

«Он гражданский и просто случайная жертва, если вы не поможете, он может погибнуть от осложнения», - сказала Зара и протянула иностранке карту Тимура, сделанную из половинки ученической тетради. Джейн (так звали иностранку) говорила по-русски с чуть заметным акцентом, она внимательно просмотрела медицинскую карту, задала несколько вопросов Заре, затем молча, еще раз взглянула на больного и сказала:

«Вы, наверное, знаете, что из зоны противостояния никого не разрешают вывозить без санкции военного руководства. Я сделаю все возможное, чтобы помочь этому человеку, получу разрешение на транспортировку раненого и в следующий свой визит заберу его отсюда». Сердце Тимура наполнилось теплом, он от души поблагодарил обеих женщин и направился в палату. Он сильно устал, ему хотелось прилечь, отдохнуть и душою быть с теми, кого он так сильно любил, и кто ждал и волновался за него. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что на этот раз за ним приедут. Одна мысль сверлила его голову: «Скорее к детям, к жене, которые ждут, надеясь на его возвращение».

Дни ожидания стали самыми длинными и тягостными в его жизни. Он засыпал и просыпался с одной мечтой – ощутить неподдельное тепло от радости долгожданной встречи с близкими людьми. Несколько дней подряд, пока позволяло здоровье, он часами простаивал у окна, здесь хорошо мечталось. Он наблюдал как раненых забирали из госпиталя родственники, проживающие в близлежащих селениях, а те, за кем никто не мог приехать, молча дожидались своей участи, полагаясь на счастливую судьбу, или пытались самостоятельно выбраться отсюда.

Несмотря на старания врачей, состояние Тимура с каждым днем ухудшалось, он уже не хотел кушать и в него приходилось насильно вливать хотя бы несколько ложек жидкого супа. Руки опухли, тело сковала сильная боль, он почти не вставал, потерял чувство времени, часто по ночам бредил. В тревожных снах к нему являлись родители, всегда вместе, всегда веселые. Мать ласково смотрела на него, отец как всегда шутил, пытаясь поддержать его дух. Когда Тимур просил взять его с собой, родители сердились и уходили. Тогда он дал им слово, что больше не будет огорчать их своей просьбой, и они согласились навещать его. Даже просыпаясь ото сна, он ощущал тепло от общения с родителями.

Тимур был уже совсем ослаб, когда приехала за ним Джейн. Самостоятельно он уже ходить не мог, его вынесли на руках и положили на заднее сиденье джипа, сделали обезболивающий укол и, наконец, выехали, направляясь в Назрань.

Грезы, носившие его усталый дух по дальним звездным мирам, где соединилось прошлое и будущее с настоящим, иногда отступали, освобождая сознание от тяжкого бремени, чтобы он ненадолго мог ощутить реальность, от которой пока не был готов отказаться.

Ненадолго возвращаясь в сознание, он думал: «До чего может быть мягким сиденье автомобиля и как приятно ощущать чувство езды в тепле, словно чувство полета».

На посту «Кавказ» автомобиль Международного Красного Креста остановили для досмотра. По приказу военных, шофер и Джейн вышли из машины, женщина протянула проверяющим сопроводительные документы.

«А это что за «борода» на заднем сиденье развалился», - сказал один из военных, направив луч фонарика на почти безжизненное тело Тимура.

«Это больной гражданский, ему необходимо срочно оказать помощь. Я вам отдала разрешение на его вывоз», - сказала Джейн.

«Знаю я твоих больных … мать», - сказал военный и что-то приказал подчиненным, которые выволокли Тимура из машины и положили на снег под яркий свет прожектора. Джейн бросилась на помощь, но её оттолкнули так, что слетела с головы шапочка. Предвидя трагическую развязку событий, она кинулась к машине и стала куда-то звонить, благо, военным было сейчас не до неё. Они, пытаясь привести Тимура в чувство, выворачивали ему перебинтованные руки. Он действительно ненадолго пришел в себя от мучительной боли и холода. У него что-то спрашивали и кричали прямо в ухо:

«Говори, сука, пока не расстреляли». На мгновение осознав, что с ним происходит и ощутив безумную боль, он подумал: «Пусть стреляют, мне уже все равно». Превозмогая боль, им вдруг овладело чувство равнодушия, он больше не хотел возвращаться на этот холодный снег, в эту бесконечную зиму, он снова потерял сознание.

Через какое-то время он опять пришел в себя, ощутил мягкое сиденье автомобиля и нежную руку Джейн, которая, плача, гладила его волосы.

«Эх, женщины, женщины, - подумал Тимур, – как дороги нам, мужчинам ваши слезы в горе и радости, и ничего не может сравниться с теплом, исходящим из женского сердца». Он снова потерял сознание, теперь уже со счастливым чувством.

Во дворе назрановской районной больницы их уже поджидала большая группа родственников Тимура, вместе с его женой и детьми. На руках, бесчувственного, отнесли в реанимационную палату, где врачи уже были готовы для диагностики и лечения. Худшее, казалось, осталось позади. Родственники поздравляли жену Тимура, высказывали слова поддержки, искренне радовались его возвращению.

Пока Тимур лежал в реанимации, каждый день по несколько родственников дежурили в коридоре больницы, чтобы в случаи необходимости оказать действенную помощь врачам в доставке лекарств, доноров и т.д.

На четвертые сутки Тимур пришел в себя. Жене и детям позволили навестить его. Он смотрел на своих детей огромными от худобы черными глазами, и не мог нарадоваться. Старший гладил его руку, а младший обнял за голову и долго не отпускал. «Папа, - говорил он, – теперь мы тебя никогда никуда не отпустим». Тимур любил детей больше всего на свете, вкладывал в них смысл своего существования. Он готов был служить семье до конца своих дней, помогая достичь счастливой жизни.

Ночью, ворочаясь на больничной кровати, когда его измученное тело превращалось в сплошную нестерпимую боль, он думал о смерти, читал аяты, заученные благодаря родителям еще в детстве и жалел о том, что не научился толком читать Коран, плохо соблюдал сунну. Он твердо знал, что всю свою сознательную жизнь верил в Аллаха, в Судный день, но теперь с горечью думал, как мало сделал для того, чтобы жить в соответствии со своей верой. Правда, он всегда как и сейчас, искренне надеялся на милость Всевышнего Аллаха, и эта вера поддерживала его дух. Постепенно он стал чувствовать запахи, к нему возвратился пока еще совсем слабый интерес к миру вокруг него и он понял, что идет на поправку.

Через месяц ему стало лучше и врачи перевели его в общую палату. Теперь кроме детей и жены его наведывали родственники, рассказывали о различных новостях. Он внимательно вслушивался в сводки новостей и все больше и больше убеждался в бессмысленности своих надежд на мирный, разумный исход кавказского противостояния. «Здесь никто не ищет партнерства, и все хотят быть победителями любой ценой», - думал он. Труднее всего было смириться с потерей родного крова, смириться с тем, что он уже никогда не сможет жить в отцовском доме, на своей земле, ходить по двору, где прошло счастливое детство и где память об отце и матери хранит каждый камешек, каждый сантиметр этой священной земли.

«Разве здесь кому-то не понятно, - думал он, – кто постоянно раздувает пожар войны на Кавказе, кто греет на этом руки? Кто получил от всех разрушительных войн, прокатившихся по Кавказу за последние 200 лет, значительную выгоду и земельные привилегии? Ответ один, но почему-то все предпочитают молчать, из боязни стать следующими в списке жертв».

Его часто посещали мысли о мести и прощении врага, ведь перед лицом смерти следовало простить всех и самому попросить прощения за обиды, так учил его Ислам. Он мучительно думал: «Разве можно найти прощение для палачей, для тех, кто умышленно, преднамеренно лишает людей собственности, свободы, жизни, отнимая все, что принадлежит человеку. Простить тех, кто не гнушаясь уродует, кромсает останки своих жертв? И вообще как приспособиться к тем, кто с постоянным упорством стремится извести тебя, твой народ, уничтожить твой дух? Сегодня они, эти убийцы, не нуждаются в прощении, потому что сила пока на их стороне. На стороне великой несправедливости. Почему? Наверное, потому, что мы все, кто не на стороне этого обыкновенного фашизма, наказаны судьбой, наказаны за то, что теряем свой облик, своё естество, тот божественный дух, что веками сплачивал и тем самым сохранял нас для жизни, для дальнейшего созидания. Растрачивая духовные ценности, мы ослабеваем, теряем способность к великому сопротивлению злу. Приспособиться к злу, значит стать его частью».

Здесь в больнице Тимур стал регулярно молиться Аллаху. Душа его очищалась от многих сомнений, в ней больше не было места для этических издержек, допускающих компромисс между настоящим и ничтожным, истинным и ложным.

Тимур попытался найти свою спасительницу - Джейн, ездил в офис международной гуманитарной организации. Там ему сказали, что Джейн досрочно расторгла контракт и уехала домой в Европу.

Родина

Почти шесть месяцев провел Тимур в больнице. В конце августа, наконец, его выписали. Правда, тяжести поднимать руками он пока не мог. За ним заехал двоюродный брат Мусса.

Пока он лежал в больнице, родственники нашли им наемную квартиру недалеко от Назрани в городке Карабулаке, а жене подвернулась работа переводчика, в одной из иностранной гуманитарной миссии. Теперь, в первую очередь, необходимо было определить детей в школу на новом месте. Затем подыскать работу себе, что было довольно трудной задачей.

Вскоре Тимуру удалось устроиться сменным электриком на местную подстанцию. Он стал работать не жалея сил, ему нравилось давать людям свет.

Жанна, жена Тимура, несколько раз уговаривала мужа подать документы на выезд за границу. Но всякий раз он отказывался от этой идеи. Мечтал о том, чтобы вернуться домой, туда, где рос, туда, где стоял дом отца.

В 1999 году в Чечне начались интенсивные военные действия. В братскую Ингушетию хлынул новый поток беженцев.

О возвращении в Пригородный район теперь даже не стоило помышлять. Тимур был сильно расстроен новой трагедией, он вспоминал встречу с морским офицером в Москве. С офицером, который советовал ему уехать за границу.

Теперь жене удалось уговорить Тимура подать документы на выезд из страны: «Поживем лет пять, шесть за границей. Детям будет полезно выучить языки, к тому времени может и здесь все образуется. Тогда и вернемся домой», - говорила она, и он согласился.

С тяжелым сердцем Тимур покидал Родину.

Через год они уже с детьми были в Америки. Жане не пришлось искать работу, так как штаб-квартира миссии, в которой она служила в Назрани, находилась в Нью-Йорке.

Здесь они наняли небольшой домик в довольно приличном районе. Жана просто перезаключила контракт и теперь неделями работала в Южной Азии и хорошо зарабатывала.

Детей определили в школу, где они быстро адаптировались. Тимур не знал английского языка и нигде пока не работал, поэтому все заботы по дому легли на его плечи. Он возил детей в школу и обратно домой, покупал продукты, благо они были почти готовыми к употреблению, стриг газоны и вообще занимался всекой домашней работой, старался быть полезным во всем.

Так они жили уже два года и он, глядя на довольных детей и жену, был почти счастлив. Но иногда тоска сковывала все его мысли, ему хотелось домой, на родину.

Был солнечный воскресный день, жена только в прошлую пятницу приехала домой с очередной командировки в Азию. Тимур с утра переделал все домашние дела и зашел немного отдохнуть. Настенные часы показывали половина двенадцатого. Тимур не хотел будить жену, так как знал какой усталой и раздраженной она бывает после своих командировок. Он приготовил кофе и уже собирался налить себе чашечку, когда Жанна вышла из спальни в махровом халатике, с растрепанными волосами. Усевшись за стойку рядом с мужем, Жанна произнесла: «Люблю кофе, ты, наконец, научился его готовить». Реплика жены разозлила его, но он заставил себя улыбнуться и разлил кофе по чашкам.

«Ты помнишь январский день 1995 года, - сказала Жанна, - тот день, когда ты отправил из Грозного меня и детей с колонной беженцев в Назрань. По существу, ты бросил нас одних навстречу неизвестности. Ради кого? Ради старушки, которую пожалел, а почему ты не подумал о нас, о своей семье, о том, как будет нам тяжело без тебя, без мужчины, который должен был позаботиться о нас.

Ты даже не представляешь, насколько было мне тяжело с двумя детьми на руках заново начинать жизнь на пустом месте.

А сколько инстанций я обошла, чтобы вытащить тебя из военного ада, когда мне сообщили о месте твоего пребывания.

После всех моих переживаний, я решила бросить тебя, но ты вернулся из больницы такой худой, немощный, что мне стало тебя жалко, да и твои родственники, вечно опекавшие семью, могли помешать моей задумке, а я уже тогда твердо решила уехать из России.

Затем, я долго надеялась, что смогу изменить тебя, сделать более расчетливым, приземленным, хорошим помощником семье, способным зарабатывать денег столько, сколько необходимо для достижения высокого благосостояния. Но твоя консервативная мораль не может переступить через определенные принципы. Здесь, в Америке, я окончательно поняла, что все мои усилия над тобой бесполезны, ты кем был тем и остался. Тебе надо было жениться на горянке, на такой как ты сам.

Чему ты можешь научить детей, что вообще ты можешь предложить им? Любить родину, которая отняла у них дом и обрекла на скитания, погубила деда, верой и правдой служившего родине. Я не хочу, чтобы мои дети росли под влиянием твоего, к сожалению, неподдельного патриотизма, который к тому же ни кем не востребован, и никого, в крайнем случае в той стране, откуда нам удалось выбраться, не сделал счастливым.

Неужели ты на самом деле поверил, что я, однажды покинув опальную Ингушетию, которая мне лично не была родиной, республика, у которой до сих пор нет даже определенных границ, а две третьих населения мучается в поисках работы и насущного хлеба, соглашусь вернуться туда обратно? Ведь там одинаково бесправны и те, кто мнят себя у власти, и те, кто целыми днями трудятся за гроши как ломовые лошади. А сколько людей умных, с высшим образованием работает там, на исторической родине, таксистами, каменщиками, сторожами, не имея никакой возможности приобщиться к профессиональной творческой деятельности. Я не хочу, чтобы наши дети прошли через такие же испытания как ты, как народ, из которого они вышли».

Тимур не любил скандальных семейных сцен и поэтому хотел стать и выйти из комнаты, но жена его остановила, сказав: «Имей мужество дослушать меня до конца, - затем посмотрев на него холодными голубыми глазами, продолжала: – Еще когда я училась в школе, отец часто читал мне наставления. «Тебе надо получить высшее образование, - говорил он. - Без специальности жизнь горской девушки превращается в кабалу. Поступишь на факультет иностранных языков. Знания любого европейского языка увеличивает твои шансы когда-нибудь выбраться из этого проклятого круга, в котором о нормальной обеспеченной жизни может мечтать только партийный функционер. Не упусти свой шанс, не отклоняйся от намеченной цели, остальное придет само собой». А когда я собралась замуж за тебя, отец дал мне еще несколько ценных советов: «В решительный момент сделай правильный выбор между бедностью и успехом. Когда судьба дает шанс на успех не упускай его, – сказал он. - И помни, обязательства - испытание для души, оковы, ограничивающие желания человека».

Я поняла, он был прав. Отец бы сейчас гордился мной, жаль умер, ведь я оказалась послушной дочерью». Она на мгновение замолчала, задумалась: «А ведь отец любил жизнь, брал от жизни все, что мог. Мать часто жаловалась на загулы отца, его пристрастия к алкоголю. Должность, которую занимал папа до самой пенсии, позволяла ему вести такой образ жизни. Даже в преклонном возрасте он пил и курил, что, в конце концов, сказалось на его здоровье». Жанна усилием воли отогнала нахлынувшие воспоминания, кинула злобный взгляд на мужа и продолжила.

«Именно благодаря моим усилиям семья достигла успеха, и теперь, дорогой мой, я терять ничего не собираюсь. Здесь я поняла очень важную вещь – мы с тобой абсолютно разные люди, нам необходимо расстаться, так будет лучше для всех. Ты не должен мешать мне и детям жить так, как мы хотим».

Тимур пристально посмотрел на жену и спросил:

«Что ты хочешь этим сказать?».

«А вот что, - продолжала жена, - заруби себе на носу, я сделаю все, для того чтобы мои дети стали хорошими американцами, в этой стране, где законы не привилегия для избранных, а обязательные нормы для всех граждан без исключения.

И еще, не делай вид, будто бы ты не догадываешься, что у меня другой мужчина, совсем не похожий на тебя».

Неужели все, что она говорит - правда? - с отвращением подумал Тимур.

Увидев замешательство Тимура, жена немного смягчила свой тон и продолжила:

«Условимся сразу, детей ты оставишь в покое, и тогда я разрешу тебе иногда навещать их. Вообще-то я не хочу, чтобы они были под твоим влиянием. Не примешь мои условия, у тебя будут большие неприятности. Теперь ты знаешь все, и последнее, не уйдешь добровольно, будешь артачиться, заставлю».

Тимур еле сдерживал себя от злости. Он посмотрел прямо в глаза жене, которую всегда любил, затем произнес:

«Для меня ясно одно, что с тобой все кончено. Но дети мои и ты не должна об этом забывать».

Жана рассмеялась в лицо мужу, в голове Тимура, словно разорвался электрический заряд, он резко ударил жену ладонью по лицу. Жана широко раскрыла рот от удивления и неуклюже повалилась на пол.

Тимур медленно повернулся и ушел в другую комнату и рухнул на диван. Он не ожидал такой развязки, надо было успокоиться и все тщательно обдумать. Детей не было дома, их накануне жена отправила на выходные к своим знакомым. Он не знал, сколько времени просидел так, мучительно размышляя о причинах случившегося, неожиданно дверь комнаты распахнулась, и в неё ворвались полицейские, которые повалили Тимура на пол, надели на запястья наручники и отвезли в полицейский участок.

Тимура посадили в комнату без окон и двое полисменов, одетых в гражданскую одежду, задавали ему различные вопросы, при помощи переводчика, говорившего по-русски. Переводчик несколько раз советовал ему признаться во всем. Тимур молчал, ему теперь все казалось безразличным. Какая-то душевная пустота захватила его. Через четыре часа его отправили в «обезьянник». Он лег на нары, закрыл глаза и заснул.

На второй день его отвезли в суд, где он с удивлением узнал все от того же приставленного к нему переводчика, что его обвиняют в насилии над женой и в причастности к ваххабизму. Он внимательно посмотрел на свою бывшую жену, отвечающую на вопросы судьи, и все понял. «Здорово, - подумал он, – значит, Жанна решила меня посадить, что же, очень оригинально». Наконец, судья, высохший старичок лет 70, обратился к нему и через переводчика спросил, считает ли он себя виновным? И Тимур ответил, что не считает. Затем судья задал еще несколько вопросов полисмену и стукнул молотком по столу. Тимура снова заковали в наручники и повезли в участок. Он понял, что его могут посадить на основании свидетельских показаний жены и вероятно надолго. Надо было что-то предпринимать в свою защиту.

Как только они добрались до полицейского участка, Тимур воспользовался своим правом на телефонный звонок и связался с Абдуллой, с которым познакомился несколько месяцев назад. Он рассказал ему о своей ситуации и попросил помочь. Абдулла велел ему не волноваться и положиться во всем на Всевышнего Аллаха.

Через два дня за Тимура внесли залог, деньги собирали всем землячеством. Тимур гостил у Абдуллы несколько дней, затем ему в складчину купили билет до Москвы, снабдили небольшой денежной сумой и уговорили уехать домой, так как обвинительное дело против Тимура принимало нежелательный оборот. Жана, несмотря на уговоры земляков, непременно хотела посадить мужа за решетку. Ей удалось привлечь на свою сторону даже детей, которые давали косвенные показания не в пользу отца. Тимур попытался встретиться с ними, но они отказались даже от телефонного общения с отцом, вероятно, чтобы не обидеть мать.

Тимур хотел выступить в суде, пристыдить жену, посмотреть в глаза детям, и его с большим трудом отговорили от этой затеи.

Чтобы убедить Тимура в необходимости незамедлительно, не дожидаясь развязки событий выехать из страны, в доме Абдуллы собрались несколько человек, хорошо знающие американскую Фемиду:

«Во-первых, ты чужой для этой страны, - сказали они ему, – у тебя нет гражданства, во–вторых, здесь совершенно другие правила жизни, не похожие на те, откуда ты приехал. Например, твоя жена и дети могут делать все, что дозволено законом, и ты не должен воспрепятствовать им в реализации прав, не доволен, обращайся в суд, но трогать их не смей. В-третьих, ты мусульманин, хоть и этнический, а это после терактов 11 сентября 2001 года уже вызывает подозрение, поэтому здесь вряд ли тебя кто–нибудь поймет или поддержит. К тому же, твоя бывшая жена хорошо владеет английским и собирается, если верить слухам, замуж за американца».

Что за судьба, - думал Тимур, - здесь не могут понять, там пытаются убить.

Он вспомнил, с каким тяжелым сердцем покидал родину, сейчас было еще тяжелее уезжать отсюда, оставив здесь тех, кого он любит больше всего на свете и кому он больше был не нужен.

Одно утешало, он летит на родину, туда, где простые люди еще не разучились радоваться чужому счастью и сочувствовать чужому горю.

…………………………………………………………..

Лайнер сбавил скорость, плавно завалился на правое крыло, и начал снижаться к аэропорту Шереметьево. В ушах зашипело от смены воздушного давления.

Тимур вдруг вышел из оцепенения и взглянул в иллюминатор. Через редкие утренние облака внизу, среди лесного массива, окружающего Москву, виднелись дачные поселки, а вдали до самого горизонта открылась панорама огромного мегаполиса. Вот я и дома, - подумал Тимур.

Словно по злой воле, оторвав от родины, отняв семью, его лишили сразу всего: и прошлого, и настоящего, и будущего.

Тимур вспомнил один из аятов Корана, который когда-то услышал от отца: «Не будет у беззаконника ни любящего родственника, не заступника, которому подчиняются», и улыбнулся .

Я не стану слоняться как пустая тень в поисках потерянного счастья, - подумал Тимур, - а попытаюсь заново обрести все то, что сумел потерять, если хватит на это времени и сил, отпущенных мне Всевышним.

Тимур вышел из здания международного аэропорта, взял такси и направился к аэропорту Внуково, откуда собирался лететь самолетом на Кавказ. Улицы Москвы, как всегда, были многолюдны. Из окна автомобиля он смотрел на оживленные улицы. Ему всегда хотелось смешаться с беспечной, беззаботной толпой, с толпой, которая по каким-то неведомым причинам не позволяла ему смешаться с ней, не принимала его.

Какое-то противоречивое чувство преследовало его. Он не знал, хватит ли ему оставшихся сил для поддержания своей измученной души. Но издалека, словно из глубины сознания приходило чувство готовности принять истинный смысл бытия. Чувство возможного постижения того глубокого смысла, ради которого оправдана жизнь человечества на земле.

Он направлялся к той, которая, несмотря на унижение и страдание, забвение и презрение, всегда помнила и любила его. К той единственной, для которой он всегда был родным. К той, которая была способна, как мать, понять и обогреть. Он направлялся к родине, о благе которой он так мало заботился в прошлой жизни.